Библиотека

НовостиО себеТренингЛитератураМедицинаЗал СлавыЮморСсылки

Пишите письма

Силовой

 

 

                          

Александр Куприн

В цирке

5
 

Звонок прозвонил антракт, и Арбузов пошел в свою уборную  одеваться.  В соседней уборной одевался Ребер.  Арбузову  сквозь  широкие  щели  наскоро сколоченной  перегородки  было  видно  каждое  его   движение.   Одеваясь, американец то напевал  фальшивым  баском  какой-то  мотив,  то  принимался насвистывать  и  изредка  обменивался со своим тренером короткими, отрывистыми словами, раздававшимися так странно и глухо, как будто бы  они выходили из самой глубины его желудка. Арбузов не знал английского  языка, но  каждый  раз,  когда  Ребер  смеялся,  или  когда  интонация  его  слов становилась  сердитой, ему  казалось,  что  речь  идет  о  нем  в  о  его сегодняшнем состязании, и от звуков этого уверенного, квакающего голоса им все сильнее овладевало чувство страха и физической слабости.

Сняв верхнее платье, он почувствовал холод и вдруг задрожал крупной дрожью лихорадочного озноба, от  которой  затряслись  его  ноги,  живот  и плечи, а челюсти громко застучали  одна  о  другую.  Чтобы  согреться, он послал Гришутку в буфет за коньяком. Коньяк несколько  успокоил  и  согрел атлета, но после него, так же как и утром, по всему телу разлилась  тихая, сонная усталость.

В уборную поминутно стучали и входили какие-то люди. Тут были кавалерийские офицеры, с ногами, обтянутыми, точно трико, тесными рейтузами, рослые гимназисты в смешных узеньких шапках и все почему-то  в пенсне и с папиросами в  зубах,  щеголеватые  студенты, говорившие  очень громко и называвшие друг друга уменьшительными именами.  Все  они  трогали Арбузова за руки, за грудь и за шею, восхищались  видом  его  напруженных мускулов. Некоторые ласково, одобрительно похлопывали его по спине,  точно призовую лошадь, и давали ему советы,  как  вести  борьбу.  Их  голоса  то звучали для Арбузова откуда-то  издали,  снизу,  из-под  земли,  то  вдруг надвигались на него и невыносимо болезненно били его по голове.  В  то  же время  он  одевался   машинальными,   привычными   движениями,   заботливо расправляя и натягивая на своем  теле  тонкое  трико  и  крепко  затягивая вокруг живота широкий кожаный пояс.

Заиграла музыка, и  назойливые  посетители  один  за  другим  вышли из уборной. Остался только доктор Луховицын. Он взял руку  Арбузова, нащупал пульс и покачал головой:

- Вам теперь бороться - чистое  безумие.  Пульс  как  молоток,  и  руки совсем холодные. Поглядите в зеркало, как у вас расширены зрачки.

Арбузов взглянул в маленькое наклонное зеркало, стоявшее  на  столе, и увидел показавшееся ему незнакомым большое, бледное, равнодушное лицо.

- Ну, все равно, доктор,  -  сказал  он  лениво  и,  поставив  ногу  на свободный стул, стал тщательно обматывать  вокруг  икры  тонкие ремни  от туфли.

Кто-то, пробегая быстро по коридору, крикнул поочередно в  двери  обеих уборных:

- Monsieur Ребер, monsieur Арбузов, на манеж!

Непобедимая истома вдруг охватила тело Арбузова, и ему захотелось долго и сладко, как перед сном, тянуться руками и спиной. В углу уборной  были навалены большой беспорядочной  кучей  черкесские  костюмы  для  пантомимы третьего отделения. Глядя на этот хлам, Арбузов подумал,  что  нет  ничего лучше в мире, как забраться туда, улечься поуютнее и зарыться с головой  в теплые, мягкие одежды.

- Надо идти, - сказал он, подымаясь со вздохом. -  Доктор,  вы  знаете, что такое бумеранг?

- Бумеранг? - с удивлением переспросил доктор. -  Это,  кажется,  такой особенный инструмент, которым австралийцы бьют попугаев. А впрочем,  может быть, вовсе и не попугаев... Так в чем же дело?

- Просто вспомнилось... Ну, пойдемте, доктор.

У занавеса в дощатом широком  проходе  теснились  завсегдатаи  цирка - артисты, служащие и конюхи; когда показался  Арбузов,  они зашептались  и быстро очистили ему место перед занавесом. Следом  за  Арбузовым  подходил Ребер. Избегая глядеть друг на друга, оба атлета  стали  рядом,  и  в  эту минуту Арбузову с необыкновенной ясностью пришла в голову мысль о том, как дико, бесполезно, нелепо и жестоко то, что он собирается сейчас делать. Но он также знал и чувствовал, что его держит здесь и заставляет  именно  так поступать какая-то безыменная беспощадная сила.  И  он  стоял  неподвижно, глядя на тяжелые складки занавеса с тупой и печальной покорностью.

- Готово? - спросил сверху, с музыкантской эстрады, чей-то голос.

- Готово, давай! - отозвались внизу.

Послышался тревожный стук капельмейстерской  палочки,  и  первые такты марша понеслись по цирку веселыми, возбуждающими, медными звуками.  Кто-то быстро распахнул занавес, кто-то хлопнул Арбузова  по плечу  и  отрывисто скомандовал ему: "Allez!" Плечо о плечо, ступая  с  тяжелой  самоуверенной грацией, по-прежнему не глядя друг на друга, борцы прошли между двух рядов выстроившихся артистов и, дойдя  до  средины  арены,  разошлись  в  разные стороны.

Один из шталмейстеров также вышел на арену и, став между атлетами, начал читать по бумажке с сильным иностранным  акцентом  и  со  множеством ошибок объявление о борьбе.

- Сейчас состоится борьба, по римско-французским правилам, между знаменитыми атлетами и борцами, господином Джоном Ребером и господином Арбузовым. Правила борьбы заключаются в том, что борцы  могут  как  угодно хватать друг друга от головы до  пояса.  Побежденным  считается  тот,  кто коснется двумя лопатками земли. Царапать друг друга, хватать за ноги и  за волосы и душить за шею - запрещается. Борьба эта - третья,  решительная и последняя. Поборовший своего противника  получает  приз  в  сто  рублей... Перед началом состязания борцы подают друг  другу  руки,  как  бы  в  виде клятвенного обещания, что борьба  будет  вестись  ими  честно  и  по  всем правилам.

Зрители слушали его в таком напряженном, внимательном молчании, что казалось, будто каждый из них удерживает дыхание. Вероятно, это был  самый жгучий момент  во  всем  вечере  -  момент  нетерпеливого  ожидания.  Лица побледнели, рты полураскрылись, головы выдвинулись вперед, глаза с жадным любопытством приковались к фигурам атлетов, неподвижно стоявших на брезенте, покрывавшем песок арены.

Оба борца были в черном трико, благодаря которому их  туловища  и ноги казались тоньше и стройнее, чем они были в самом деле, а обнаженные руки и голые шеи - массивнее и сильнее. Ребер стоял, слегка выдвинув вперед ногу, упираясь одной рукой в бок, в небрежной и самоуверенной позе,  и,  закинув назад голову, обводил глазами верхние ряды. Он знал по опыту, что симпатии галереи будут на стороне его противника, как  более  молодого,  красивого, изящного, а главное, носящего русскую фамилию  борца,  и  этим  небрежным, спокойным взглядом точно посылал вызов разглядывавшей его  толпе.  Он  был среднего роста, широкий в плечах и еще более широкий к тазу, с  короткими, толстыми и кривыми, как  корни  могучего  дерева,  ногами, длиннорукий  и сгорбленный, как большая, сильная обезьяна. У него  была  маленькая  лысая голова с бычачьим затылком, который, начиная от макушки, ровно  и  плоско, без всяких изгибов, переходил в шею, так же как и шея,  расширяясь  книзу, непосредственно  сливалась  с  плечами.  Этот  страшный  затылок  невольно возбуждал  в  зрителях  смутное  и  боязливое  представление  о  жестокой, нечеловеческой силе.

Арбузов стоял в той обычной позе профессиональных атлетов, в которой они снимаются всегда на фотографиях, то есть со скрещенными на груди руками и со втянутым в грудь подбородком. Его тело было белее,  чем  у Ребера, а сложение почти безукоризненное: шея выступала из низкого  выреза трико ровным, круглым, мощным стволом, и на ней держалась свободно и легко красивая,  рыжеватая,  коротко остриженная голова  с   низким   лбом   и равнодушными чертами лица. Грудные  мышцы,  стиснутые  сложенными  руками, обрисовывались под трико двумя выпуклыми шарами,  круглые  плечи  отливали блеском розового атласа под голубым сиянием электрических фонарей.

Арбузов пристально глядел на читающего шталмейстера. Один только раз он отвел от него глаза и обернулся на  зрителей.  Весь  цирк,  сверху  донизу наполненный людьми, был точно залит сплошной черной  волной, на  которой, громоздясь одно над другим, выделялись правильными  рядами белые круглые пятна лиц. Каким-то беспощадным, роковым холодом повеяло  на  Арбузова  от этой черной, безличной массы. Он всем существом понял,  что  ему  уже  нет возврата с этого ярко освещенного заколдованного круга, что чья-то  чужая, огромная воля привела его сюда и нет силы, которая могла бы заставить его вернуться назад. И от этой мысли атлет вдруг почувствовал себя беспомощным, растерянным и слабым, как заблудившийся ребенок, и в его душе тяжело шевельнулся настоящий животный страх, темный,  инстинктивный  ужас, который, вероятно, овладевает молодым быком, когда его по залитому  кровью асфальту вводят на бойню.

Шталмейстер кончил и отошел к выходу. Музыка опять заиграла отчетливо, весело и осторожно, и в  резких  звуках  труб  слышалось  теперь  лукавое, скрытое и жестокое торжество. Был один  страшный  момент,  когда  Арбузову представилось, что эти вкрадчивые звуки марша, и печальное шипение  углей, и жуткое молчание зрителей служат продолжением его послеобеденного бреда, в котором он видел тянущуюся перед ним длинную,  монотонную  проволоку.  И опять в  его  уме  кто-то  произнес  причудливое  название  австралийского инструмента.

До сих пор, однако, Арбузов надеялся  на  то,  что  в  самый  последний момент перед борьбой в нем, как это всегда бывало раньше,  вдруг  вспыхнет злоба, а вместе с нею уверенность в победе и быстрый прилив  физической силы. Но теперь, когда борцы повернулись друг к другу и Арбузов  в  первый раз встретил острый и холодный взгляд маленьких голубых  глаз  американца, он понял, что исход сегодняшней борьбы уже решен.

Атлеты пошли друг к другу навстречу. Ребер приближался быстрыми, мягкими и упругими шагами, наклонив вперед свой страшный затылок и  слегка сгибая ноги, похожий на хищное животное, собирающееся сделать скачок. Сойдясь на середине арены, они обменялись быстрым,  сильным  рукопожатием, разошлись и тотчас же одновременным прыжком повернулись друг к другу лицами. И в отрывистом прикосновении горячей, сильной, мозолистой руки Ребера Арбузов почувствовал такую же уверенность в победе,  как  и  в  его колючих глазах.

Сначала они пробовали захватить друг друга за кисти рук, за локти и  за плечи, вывертываясь и уклоняясь в то  же  время  от  захватов противника. Движения их были медленны, мягки, осторожны и расчетливы,  как  движения двух больших кошек, начинающих играть. Упираясь виском в  висок  и  горячо дыша друг другу в плечи, они постоянно переменяли место  и  обошли  кругом всю арену.  Пользуясь  своим  высоким  ростом,  Арбузов  обхватил  ладонью затылок Ребера и попробовал нагнуть его, но голова американца быстро,  как голова прячущейся черепахи, ушла в плечи,  шея  сделалась  твердой,  точно стальной, а широко расставленные ноги крепко уперлись в  землю.  В  то  же время Арбузов почувствовал, что Ребер изо всех сил мнет пальцами его бицепсы, стараясь причинить им боль и скорее обессилить их.

Так они ходили по арене, едва переступая ногами, не отрываясь друг от
друга и делая медленные, точно ленивые  и  нерешительные  движения. Вдруг Ребер, поймав обеими руками руку своего противника, с силой рванул ее на себя. Не предвидевший этого приема, Арбузов сделал вперед два шага и в ту же секунду почувствовал, что его сзади опоясали и подымают от земли сильные, сплетшиеся у него на груди руки. Инстинктивно,  для  того  чтобы увеличить свой вес, Арбузов перегнулся верхней частью туловища вперед и, на случай нападения, широко расставил руки и ноги. Ребер сделал  несколько усилий притянуть к своей груди его спину, но, видя,  что  ему  не  удастся поднять тяжелого  атлета,  быстрым  толчком  заставил  его  опуститься  на четвереньки и сам присел рядом с ним на колени, обхватив его за шею  и  за спину.

Некоторое время Ребер точно раздумывал и примеривался.  Потом  искусным движением он просунул свою руку сзади, под мышкой у Арбузова,  изогнул  ее вверх, обхватил жесткой и сильной ладонью его шею и стал нагибать ее вниз, между тем  как  другая  рука,  окружив  снизу  живот  Арбузова,  старалась перевернуть его тело по оси. Арбузов  сопротивлялся,  напрягая  шею,  шире расставляя руки и ближе пригибаясь к земле. Борцы не  двигались  с  места, точно застыв в одном положении, и со стороны можно было подумать, что  они забавляются  или  отдыхают,  если  бы  не  было  заметно,  как  постепенно наливаются кровью их лица и шеи и как их  напряженные  мускулы  все  резче выпячиваются под трико. Они дышали тяжело и громко, и острый запах их пота был слышен в первых рядах партера.

И вдруг прежняя, знакомая физическая тоска разрослась у Арбузова около сердца, наполнила ему всю грудь, сжала судорожно за горло, и все тотчас же стало для него скучным, пустым и безразличным: и медные  звуки  музыки,  и печальное пение фонарей, и цирк, и Ребер, и  самая  борьба.  Что-то  вроде давней привычки еще заставляло его сопротивляться,  но  он  уже  слышал  в прерывистом, обдававшем ему затылок дыхании Ребера хриплые звуки,  похожие на торжествующее звериное рычание, и уже одна  его  рука,  оторвавшись от земли, напрасно искала в воздухе опоры. Потом  и  все  его  тело  потеряло равновесие,  и  он,  неожиданно  и  крепко  прижатый  спиной  к  холодному брезенту, увидел над собой красное, потное лицо  Ребера  с  растрепанными, свалявшимися усами, с оскаленными зубами, с глазами, искаженными  безумием и злобой...

Поднявшись на ноги, Арбузов, точно в тумане, видел Ребера,  который  на все стороны кивал головой публике. Зрители, вскочив с  мест, кричали  как исступленные, двигались, махали платками, но все это  казалось Арбузову давно знакомым сном - сном нелепым, фантастическим и в то же время  мелким и скучным по сравнению  с  тоской,  разрывавшей  его  грудь.  Шатаясь,  он добрался до уборной. Вид сваленного  в  кучу  хлама  напомнил  ему  что-то неясное, о чем он недавно думал, и он опустился на  него,  держась  обеими руками за сердце и хватая воздух раскрытым ртом.

Внезапно, вместе с чувством тоски и потери дыхания, им овладели тошнота и слабость. Все позеленело в его глазах, потом стало темнеть и проваливаться в глубокую черную пропасть.  В  его  мозгу  резким, высоким звуком - точно там лопнула тонкая струна - кто-то  явственно  и  раздельно крикнул: бу-ме-ранг! Потом все исчезло: и мысль, и  сознание, и  боль, и тоска. И это случилось так же просто и быстро, как если бы  кто  дунул  на свечу, горевшую в темной комнате, и погасил ее...

 

1901

 

ПРЕДЫДУЩАЯ СТРАНИЦА


 

 

 

 

 

Реклама